КУМЫСФОРУМ

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » КУМЫСФОРУМ » Наше творчество » Фантастические рассказы


Фантастические рассказы

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

ПАУЗА
Айзек Азимов

Порошок находился в тонкостенной прозрачной капсуле. Капсула, в свою очередь, была завернута в двойную изолирующую пленку. В этой пленке с интервалом в шесть дюймов укреплены были и другие капсулы.
Полоска двигалась. Каждая капсула застывала в металлическом зажиме прямо напротив слюдяного окошка. На табло радиационного счетчика появлялось число, оно регистрировалось на бумажном цилиндре. Капсула передвинулась; ее место заняла следующая.
В 1-45 отпечаталось 308. Минуту спустя 256. Минуту спустя 391. Еще минуту спустя 477. Минуту спустя 202. Еще минуту 251. Минутой позже 000. Минутой позже 000. Минутой позже 000. Минутой позже 000.
Вскоре после двух Александр Джоханнисон проходил мимо счетчика, краем глаза поглядывая на ряды чисел. Пройдя два шага, он остановился и вернулся.
Промотал бумажный цилиндр назад, вернул в прежнее положение и сказал:
- С ума сойти!
Он сказал это с яростью. Высокий, худой, с большими руками, песочного цвета волосами, светлыми бровями, он в тот момент выглядел усталым и недоумевающим.
Джин Дамелли двигался с обычной легкой небрежностью, которую вносил во все свои действия. Он смуглый, волосатый и низкорослый. Нос у него когда-то был сломан, и от этого Джин совсем не походил на физика-атомщика.
Дамелли сказал:
- Мой проклятый Гейгер не работает, и мне совсем не хочется проверять его. Есть сигарета?
Джоханнисон протянул пачку.
- А другие счетчики в здании?
- Я не пробовал, но, наверное, они в порядке.
- Мой счетчик тоже ничего не регистрирует.
- Не разыгрывай. Это ничего не значит. Пошли выпьем коки.
Джоханнисон сказал с большим напряжением, чем намеревался:
- Нет! Я иду к Джорджу Дьюку. Хочу взглянуть на его машину. Если и она...
Дамелли потащился за ним.
- Она будет в порядке, Алекс. Не будь глупцом.
Джордж Дьюк выслушал Джоханнисона, неодобрительно глядя на него поверх очков без оправы. Это лишенный возраста человек с малым количеством волос и еще меньшим - терпения.
Он сказал:
- Я занят.
- Слишком заняты, чтобы сказать, работает ли ваша машина?
Дьюк встал.
- О, дьявол, может ли человек поработать здесь? - Его линейка со стуком упала на пол.
Он подошел к уставленному лабораторному столу и снял тяжелую серую свинцовую крышку с еще более тяжелого серого свинцового контейнера. Длинными щипцами достал из контейнера маленький серебристый цилиндр.
Дьюк мрачно сказал:
- Не подходите.
Но Джоханнисон не нуждался в этом совете. Он держался на расстоянии. За прошлый месяц он не подвергался излучению, но не было смысла подходить ближе к «горячему» кобальту.
По-прежнему при помощи щипцов, держа руки как можно дальше от тела, Дьюк поднес блестящий цилиндр с концентрированной радиоактивностью к окошку счетчика. На расстоянии в два фута счетчик должен был застучать, как бешеный. Но он этого не сделал.
Дьюк сказал «Гм!» и выронил цилиндр. Пошарил в поисках, нашел и снова поднес к счетчику. Ближе.
Ни звука. Огоньки на шкале не вспыхнули. Никакие числа не показались.
Джоханнисон сказал:
- Нет даже фонового излучения
Дамелли сказал:
- Святой Юпитер!
Дьюк положил цилиндр обратно в свинцовый контейнер, так же осторожно, как и доставал, и остановился, глядя на них.
Джоханнисон ворвался в кабинет Билла Эверарда, Дамелли шел за ним. Джоханнисон несколько минут возбужденно говорил, костяшки его рук, которые он положил на стол Эверарда, побелели. Эверард слушал, его гладко выбритые щеки покраснели, жесткий воротничок впился в шею.
Эверард посмотрел на Дамелли и вопросительно ткнул пальцем в Джоханнисона. Дамелли пожал плечами, поднял руки ладонями вверх и наморщил лоб.
Эверард сказал:
- Не понимаю, как они могут все выйти из строя.
- Вышли, вот и все, - настаивал Джоханнисон. - Все вышли из строя около двух часов. Примерно час назад, и ни один не заработал снова. Даже Джордж Дьюк ничего не смог сделать. Говорю вам, дело не в счетчиках.
- Но ведь вы рассказываете о них.
- Я говорю, что они не работают. Но это не их вина. Им нечего показывать.
- Что это значит?
- Я хочу сказать, что здесь нет радиоактивности. Во всем здании. Нигде.
- Я вам не верю.
- Послушайте, если патрон с горячим кобальтом не регистрируется на счетчике, может быть, не в порядке счетчик. Но если тот же патрон не разряжает простой электроскоп, если он не отражается на фотопленке, то что-то не в порядке с патроном.
- Ну, ладно, - сказал Эверард, - патрон неисправен. Кто-то ошибся и не заполнил его.
- Этот патрон сегодня утром работал, но неважно. Может, патроны как-то подменили. Но я принес кусок урановой смолки с нашей витрины на четвертом этаже, и он тоже никак не регистрируется. Не скажете же, что кто-то забыл поместить в него уран.
Эверард потер ухо.
- А вы что думаете, Дамелли?
Дамелли покачал головой.
- Не знаю, босс. Хотел бы знать.
Джоханнисон сказал:
- Не время раздумывать. Время действовать. Звоните в Вашингтон.
- О чем? - спросил Эверард.
- О зарядах атомных бомб.
- Что?
- Возможно, в этом ответ, босс. Послушайте, кто-то нашел способ останавливать радиоактивность, всю сразу. И это накрывает всю страну, все Штаты. Но это делается только для того, чтобы вывести из строя атомные бомбы. Они не знают, где мы их держим, и потому накрывают всю страну. И если это так, неизбежно нападение. В любую минуту. Звоните, босс!
Рука Эверарда потянулась к трубке. Его глаза встретились с взглядом Джоханнисона.
Он сказал в трубку:
- Междугородный, пожалуйста.
Было пять минут четвертого. Эверард положил трубку.
- Это был член комиссии? - спросил Джоханнисон.
- Да, - ответил Эверард. Он хмурился.
- Ну, хорошо. Что он сказал?
- Сынок, - ответил Эверард, - он спросил у меня: «А что такое атомная бомба?»
Джоханнисон удивленно посмотрел на него.
- Какого дьявола это значит? «Что такое атомная бомба?» Я понял! Уже обнаружили выход их строя и не хотят об этом говорить. Даже с нами. Что теперь?
- Ничего, - ответил Эверард. Он снова сел в свое кресло и сердито посмотрел на физика. - Алекс, я знаю, у вас трудная работа, поэтому не стану реагировать. Но меня беспокоит, как вам удалось втянуть меня во весь этот вздор.
Джоханнисон побледнел.
- Это не вздор. Разве член комиссии так сказал?
- Он сказал, что я дурак, и он прав. Какого дьявола вы приходите сюда со своими выдумками об атомных бомбах? Что такое атомная бомба? Никогда о них не слышал.
- Вы никогда не слышали об атомных бомбах? Что это? Попытка закрыть информацию?
- Никогда не слышал. Похоже на комикс.
Джоханнисон повернулся к Дамелли, чье оливковое лицо стало еще смуглее от беспокойства.
- Скажи ему, Джин.
Дамелли покачал головой.
- Не впутывай меня в это.
- Ну, хорошо. - Джоханнисон наклонился вперед, глядя на ряд книг на полке над головой Эверарда. - Не знаю, к чему все это, но пора разобраться. Где Гласстоун?
- Здесь, - ответил Эверард.
- Нет. Не «Учебник физической химии». Мне нужен «Курс атомной энергии».
- Никогда о таком не слышал.
- О чем это вы говорите? Он всегда стоит здесь на полке.
- Никогда не слышал, - упрямо ответил Эверард.
- И о «Меченых атомах в биологии» Кеймена не слышали?
- Нет.
Джоханнисон закричал:
- Ну, ладно. Воспользуемся учебником Гласстоуна. Он тоже подойдет.
Он снял толстую книгу и пролистал страницы. Раз, потом вторично. Нахмурился, посмотрел на титул. Третье издание, 1956. Страница за страницей пролистал первые две главы. Все на месте: атомная структура, квантовые числа, электроны и их оболочки, перескоки электронов - но нет радиоактивности, ни слова о ней.
Он посмотрел на таблицу элементов на внутренней стороне переплета. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы увидеть, что перечислен только 81 элемент, восемьдесят один нерадиоактивный элемент.
У Джоханнисона пересохло в горле. Он хрипло спросил у Эверарда:
- Вы слышали об уране?
- А что это такое? - холодно ответил Эверард. - Торговая марка?
В отчаянии Джоханнисон уронил Гласстоуна и потянулся за «Справочником по химии и физике». Заглянул в указатель. Поискал радиоактивные ряды, уран, плутоний, изотопы. Нашел только изотопы. Дрожащими пальцами перелистывал страницы. Перечислены только устойчивые изотопы.
Он умоляюще сказал:
- Хорошо. Сдаюсь. Хватит. Вы подготовили фальшивые книги, чтобы разыграть меня. - И попытался улыбнуться.
Эверард застыл.
- Не будьте глупцом, Джоханнисон. Лучше отправляйтесь домой. Покажитесь врачу.
- Я здоров.
- Может, вам только кажется. Вам необходим отпуск, я вам его предоставляю. Дамелли, сделайте мне одолжение. Посадите его в такси и проследите, чтобы он уехал домой.
Джоханнисон стоял в нерешительности. Неожиданно он закричал:
- Тогда зачем здесь все эти счетчики? Зачем они?
- Не знаю, что вы называете счетчиками. Если вы имеете в виду компьютеры, то они помогают нам решать проблемы.
Джоханнисон указал на табличку на стене.
- Ну, ладно. Видите эти буквы? К! А! Э! Комиссия по атомной энергии!
- Он отчетливо произнес каждое слово.
Эверард в свою очередь произнес:
- Комиссия по аэрокосмическим экспериментам. Отправьте его домой, Дамелли.
Когда они вышли на тротуар, Джоханнисон повернулся к Дамелли. Настойчиво произнес:
- Послушай, Джин, не действуй заодно с этим парнем. Эверард продался. Каким-то образом они до него добрались. Представь себе, как он размещает фальшивые книги, чтобы свести меня с ума.
Дамелли ровным голосом ответил:
- Успокойся, Алекс. Ты немного торопишься. С Эверардом все в порядке.
- Ты сам свидетель. Никогда не слышал об атомной бомбе. Уран - торговая марка. Как он может быть в порядке?
- Что касается этого, то я тоже никогда не слышал ни об атомной бомбе, ни об уране.
Он поднял палец.
- Такси!
Машина пролетела мимо.
Джоханнисон с трудом избавлялся от головокружения.
- Джин! Ты был со мной, когда замолчали счетчики. Ты был здесь, когда смолкла урановая смола. Ты пошел со мной к Эверарду, чтобы прояснить ситуацию.
- Если хочешь правду, Алекс, то ты сказал, что тебе нужно кое-что выяснить у шефа, и попросил меня идти с тобой, вот и все. Насколько я знаю, ничего не выходило из строя, и какого дьявола ты возишься со смолой? Мы не используем здесь смолу... Такси!
Машина остановилась у обочины.
Дамелли открыл дверцу и поманил Джоханнисона. Джоханнисон сел, потом с покрасневшими от ярости глазами повернулся, вырвал дверцу из рук Дамелли, захлопнул ее и крикнул шоферу адрес. Высунулся из окна, глядя на стоящего на тротуаре Дамелли.
Джоханнисон закричал:
- Скажи Эверарду, что ничего у него не выйдет. Я нормальнее всех вас.
Он упал на обивку сидения. Дамелли слышал адрес. Неужели они опередят его, свяжутся с ФБР раньше и сообщат что-нибудь о нервном срыве? Кто поверит ему, если Эверард будет утверждать обратное? Но отказаться от замершей радиоактивности они не смогут. И от фальшивых книг тоже.
Но что это ему даст? Враг вот-вот нападет, а такие люди, как Эверард и Дамелли... Насколько предательство охватило страну?
Он неожиданно застыл.
- Шофер! - воскликнул он. Потом громче: - Шофер!
Человек за рулем не обернулся. Мимо спокойно двигались машины.
Джоханнисон попытался приподняться, голова его кружилась.
- Шофер! - прошептал он. Это не дорога в отделение ФБР. Его везут домой. Но откуда шофер знает его домашний адрес?
Шофер, конечно, подсажен. Джоханнисон почти ничего не видел, в ушах у него шумело.
Боже, какая организация! Сопротивляться бессмысленно. Он потерял сознание.
Он идет по тропе к небольшому двухэтажному дому с кирпичным фасадом, в котором живет с Мерседес. Как он выбрался из машины, не помнит.
Он обернулся. Никакого такси не видно. Автоматически он нащупал кошелек и ключи. Все на месте. Ничего не тронуто.
Мерседес ждала его у входа. Она не удивилась его возвращению. Он быстро взглянул на часы. Почти час до обычного времени его возвращения.
Он сказал:
- Мерси, надо убираться отсюда и...
Она хрипло ответила:
- Я все знаю, Алекс. Входи.
Она для небо как небо. Прямые волосы, светловатые, разделены посредине и собраны в конский хвост; широко расставленные голубые глаза, слегка по-восточному раскосые, полные губы, маленькие уши, прижатые к голове. ДжоХаннисон пожирал ее глазами.
Но он видел, что она сдерживает возбуждение.
Он спросил:
- Тебе звонил Эверард? Или Дамелли?
Она ответила:
- У нас гость.
Он подумал:
- Они до нее добрались.
Надо увести ее. Они убегут, попытаются скрыться. Но смогут ли? Гость будет стоять в тени у двери. Это зловещий человек, представил себе Джоханнисон, с низким грубым голосом и иностранным акцентом, рука у него в кармане пиджака, и бугор больше кулака.
Он осторожно вошел.
- В гостиной, - сказала Мерседес. По ее лицу скользнула улыбка. - Я думаю, все в порядке.
Гость стоял. У него какая-то нереальная, слишком совершенная внешность. Лицо и тело безупречны и тщательно лишены всякой индивидуальности. Он мог сойти с рекламного плаката.
Голос как у профессионального диктора. Ни малейшего акцента.
Он сказал:
- Было довольно трудно доставить вас домой, доктор Джоханнисон.
Джоханнисон ответил:
- Кто бы вы ни были, чего бы вам ни нужно, я с вами не имею дела.
Мерседес вмешалась:
- Нет, Алекс, ты не понимаешь. Мы уже разговаривали. Он сказал, что вся радиоактивность прекращена.
- Да, верно, и я хотел бы, чтобы этот манекен объяснил мне, как это сделано. Послушайте, вы американец?
- Ты все еще не понимаешь, Алекс, - сказала его жена. - Она прекратилась по всей Земле. И этот человек не с Земли. Не смотри на меня так, Алекс. Это правда. Я знаю, что это правда. Посмотри на него.
Гость улыбнулся. Улыбка его была совершенна. Он сказал:
- Тело, в котором я появился, тщательно изготовлено в соответствии со спецификациями, но это только материя. И находится под полным контролем. - Он протянул руку, и кожа исчезла. Обнажились мышцы, сухожилия, кровеносные сосуды. Стены сосудов исчезли, и кровь текла без всякой поддержки. Все исчезло, и появилась гладкая серая кость. Потом и она исчезла.
Потом все появилось снова.
Джоханнисон прошептал:
- Гипноз!
- Вовсе нет, - спокойно ответил гость.
- Откуда вы? - спросил Джоханнисон.
- Трудно объяснить. И разве это важно?
- Мне нужно понять, что происходит! - воскликнул Джоханнисон. - Разве вы не понимаете?
- Да. Понимаю. Поэтому я и здесь. В данный момент я разговариваю более чем с сотней людей на вашей планете. В разных обличьях, конечно, потому что у разных частей вашего населения разные стандарты, касающиеся внешности.
У Джоханнисона появилась беглая мысль, а не сошел ли он все-таки с ума. Он сказал:
- Вы с... с Марса? Или еще откуда? Вы нас захватываете? Это война?
- Видите ли, - ответил гость, - именно такое отношение мы и хотим исправить. Люди больны, доктор Джоханнисон, очень больны. Уже десятки тысяч ваших лет мы знаем, что ваш вид обладает большими возможностями. И для нас было большим разочарованием, что ваше развитие пошло патологическим путем. Определенно патологическим! - Он покачал головой.
Мерседес прервала:
- Он сказал мне перед твоим приходом, что они пытаются нас вылечить.
- Кто их просил? - прошептал Джоханнисон.
Гость только улыбнулся. Он сказал:
- Мне эта работа поручена очень давно, но с такими болезнями всегда трудно бороться. Прежде всего, возникают трудности при коммуникации.
- Но мы способны к коммуникации, - упрямо сказал Джоханнисон.
- Да. До некоторой степени. Я использую ваши концепции, вашу кодовую систему. Она очень неадекватна. И я не могу объяснить подлинную природу болезни вашего вида. Приблизительно ее можно определить как болезнь духа.
- Хм.
- Это разновидность социальной болезни, с которой очень трудно справиться. Я долго колебался, прежде чем применить прямое средство. Было бы печально, если бы случайно такая потенциально одаренная раса, как ваша, погибла бы безвозвратно. В течение нескольких тысячелетий я пытался действовать непрямо, через отдельные индивидуальности. В каждом поколении рождаются люди с естественным иммунитетом к этой болезни. Философы, моралисты, военные, политики. Все те, кто верил во всемирное братство. И те, кто...
- Ну, хорошо. Вы потерпели неудачу. Пока оставим на этом. Не расскажете ли мне о своем народе, не о моем?
- Что я могу рассказать так, чтобы вы поняли?
- Откуда вы? Начните с этого.
- У вас нет соответствующей концепции. Я не со двора.
- С какого двора.
- Я имею в виду вселенную. Я из-за вселенной.
Снова вмешалась Маргарет, наклонившись вперед.
- Алекс, ты не понимаешь, что он имеет в виду? Предположим, ты будешь разговаривать с туземцами Новой Гвинеи по телевизору. С такими туземцами, которые никого, кроме своего племени, не видели. Можешь ли ты объяснить им, как работает телевидение или как ты можешь одновременно обращаться ко многим людям? Можешь объяснить, что это на самом деле не ты, а просто иллюзия, которая может исчезнуть и снова появиться? Ты даже не сможешь объяснить им, откуда появился, потому что для них их остров - вся вселенная.
- Значит, мы для него дикари. Так? - спросил Джоханнисон.
Гость ответил:
- Ваша жена говорит метафорически. Позвольте мне закончить. Я больше не могу направлять ваше общество на самоизлечение. Болезнь зашла слишком далеко. Я собираюсь изменить темперамент расы.
- Каким образом?
- У вас нет ни слов, ни концепций для объяснения этого. Вы видите, что наш контроль над материей совершенен. Остановить радиоактивность очень просто. Чуть труднее предусмотреть, чтобы все, включая книги, соответствовало миру с отсутствующей радиоактивностью. Еще труднее - и для этого потребовалось гораздо больше времени - стереть все мысли о радиоактивности из памяти людей. Сейчас уран на Земле не существует. И никто никогда о нем не слышал.
- Я слышал, - возразил Джоханнисон. - А ты, Мерси?
- Я тоже помню, - ответила Мерседес.
- Вы пропущены не без причины, - сказал гость, - и еще свыше сотни других, мужчин и женщин, по всему миру.
- Никакой радиоактивности, - прошептал Джоханнисон. - Навсегда?
- На пять ваших лет. Это пауза, и ничего больше. Просто пауза, назовем ее периодом анестезии, чтобы прооперировать расу без угрозы преждевременной атомной войны. Через пять лет феномен радиоактивности вернется, вместе со всем ураном и торием, которые ныне не существуют. Однако знания не вернутся. Вот для этого и нужны вы. Вы и остальные, подобные вам. Вы постепенно заново обучите мир.
- Работа немаленькая. Нам потребовалось пятьдесят лет, чтобы дойти до нынешнего состояния. Почему бы просто не восстановить знания? Вы ведь можете это?
- Операция, - ответил гость, - будет серьезной. Потребуются десятилетия, чтобы убедиться, что не возникли осложнения. Поэтому мы специально хотим, чтобы обучение заново шло медленно.
Джоханнисон сказал:
- Как мы узнаем, что время пришло? Когда операция кончится?
Гость улыбнулся.
- Когда время придет, узнаете. Будьте в этом уверены.
- Да, дьявольски трудная задача - ждать пять лет, пока у тебя в голове прозвенит гонг. А если это время так и не наступит? Если ваша операция не удастся?
Гость серьезно ответил:
- Будем надеяться на ее удачу.
- Но что если нет? Нельзя ли временно очистить и нашу память? Чтобы мы нормально прожили это время.
- Нет. Простите. Ваша память мне нужна нетронутой. Если операция не удастся, если лекарство не подействует, мне понадобится небольшой резервуар нормальных, нетронутых сознаний, чтобы вырастить на этой планете новое население, к которому можно будет применить другое средство. Любой ценой ваш вид должен быть сохранен. Вы слишком ценны для нас. Именно поэтому я трачу столько времени, объясняя вам ситуацию. Если бы я оставил вас в таком состоянии, в котором вы были час назад, пять дней, не говоря уже о пяти годах, полностью вас бы уничтожили.
И не говоря больше ни слова, он исчез.
Мерседес приготовила ужин, и они сидели за столом, как в самый обычный день.
Джоханнисон сказал:
- Это правда? На самом деле было?
Я тоже видела, - ответила Мерседес. - И слышала.
- Я просмотрел свои книги. Все изменились. Когда эта... пауза кончится, нам придется работать по памяти, всем нам, кто остался. Потребуется немало времени, чтобы достучаться до тех, кто не помнит. - Неожиданно он рассердился. - И чего ради, хотел бы я знать? Чего ради?
- Алекс, - робко сказала Мерседес, - может, он и раньше приходил на Землю и говорил с людьми. Он прожил тысячи и тысячи наших лет. Может, этот тот, кого так давно считают...
Джоханнисон посмотрел на нее.
- Богом? Это ты хочешь сказать? Откуда мне знать? Знаю только, что они гораздо развитее нас и что он лечит нас от болезни.
Мерседес сказала:
- Я думаю о нем как о враче или о том, что эквивалентно врачу в его обществе.
- Врач? Он все время повторял, что трудно установить коммуникацию. А какой врач не может общаться со своими пациентами? Ветеринар! Врач животных!
Он оттолкнул тарелку.
Его жена сказала:
- Даже и так. Если он положит конец войне...
- Зачем ему это? Что мы для него? Мы животные. Мы для него животные. Буквально. Он почти так и сказал. Когда я спросил его, откуда он, он сказал, что не со «двора». Поняла? Скотный двор. Потом он поправился на вселенную. Он не из вселенной. Трудности в коммуникации выдали его. Он использовал свою концепцию вселенной, привычную ему, а не нашу. Итак, вселенная - скотный двор, а мы лошади, цыплята, овцы. Выбирай сама.
Мерседес негромко сказала:
- Господь мой пастырь. Я не хочу...
- Прекрати, Мерси. Это метафора, а здесь реальность. Если он пастух, то мы овцы со странным неестественным желанием или способностью убивать друг друга. Зачем нас останавливать?
- Он сказал...
- Я знаю, что он сказал. Он сказал, что у нас большие возможности. Мы очень ценны. Верно?
- Да.
- Но каковы возможности, какова ценность овец для пастуха? Овцы этого не знают. Не могут знать. Может, если бы знали, предпочли бы жить сами по себе. Рискнули бы встречей с волками.
Мерседес беспомощно смотрела на него.
Джоханнисон воскликнул:
- Вот что я спрашиваю себя! Куда мы идем? Куда? Знают ли это овцы? Знаем ли мы? Можем ли знать?
Они сидели и смотрели на свои нетронутые тарелки.
Снаружи доносился шум машин и крики играющих детей. Приближалась ночь, постепенно совсем стемнело.

0

2

БУХГАЛТЕР
Роберт Шекли
Перевод В.Баканов

Мистер Дии сидел в большом кресле. Его пояс был ослаблен, на коленях лежали вечерние газеты. Он мирно покуривал трубку и наслаждался жизнью.
Сегодня ему удалось продать два амулета и бутылочку приворотного зелья; жена домовито хозяйничала на кухне, откуда шли чудесные ароматы; да и трубка курилась легко... Удовлетворенно вздохнув, мистер Дии зевнул и потянулся.
Через комнату прошмыгнул Мортон, его девятилетний сын, нагруженный книгами.
- Как дела в школе? - окликнул мистер Дии.
- Нормально, - ответил мальчик, замедлив шаги, но не останавливаясь.
- Что там у тебя? - спросил мистер Дии, махнув на охапку книг в руках сына.
- Так, еще кое-что по бухгалтерскому учету, - невнятно проговорил Мортон, не глядя на отца. Он исчез в своей комнате.
Мистер Дии покачал головой. Парень ухитрился втемяшить в башку, что хочет стать бухгалтером. Бухгалтером!.. Спору нет, Мортон действительно здорово считает; и все же эту блажь надо забыть. Его ждет иная, лучшая судьба.
Раздался звонок.
Мистер Дии подтянул ремень, торопливо набросил рубашку и открыл дверь. На пороге стояла мисс Грииб, классная руководительница сына.
- Пожалуйста, заходите, мисс Грииб, - пригласил Дии. - Позволите вас чем-нибудь угостить?
- Мне некогда, - сказала мисс Грииб и, подбоченясь, застыла на пороге. Серые растрепанные волосы, узкое длинноносое лицо и красные слезящиеся глаза делали ее удивительно похожей на ведьму. Да и немудрено, ведь мисс Грииб и впрямь была ведьмой.
- Я должна поговорить о вашем сыне, - заявила учительница.
В этот момент, вытирая руки о передник, из кухни вышла миссис Дии.
- Надеюсь, он не шалит? - с тревогой произнесла она.
Мисс Грииб зловеще хмыкнула.
- Сегодня я дала годовую контрольную. Ваш сын с позором провалился.
- О, боже, - запричитала миссис Дии. - Четвертый класс, весна, может быть...
- Весна тут ни при чем, - оборвала мисс Грииб. - На прошлой неделе я задала Великие Заклинания Кордуса, первую часть. Вы же знаете, проще некуда. Он не выучил ни одного.
- Хмм, - протянул мистер Дии.
- По биологии - не имеет ни малейшего представления об основных магических травах. Ни малейшего.
- Немыслимо! - сказал мистер Дии.
Мисс Грииб коротко и зло рассмеялась.
- Более того, он забыл Тайный алфавит, который учили в третьем классе. Забыл Защитную Формулу, забыл имена девяноста девяти младших бесов Третьего круга, забыл то немногое, что знал по географии Ада. Но хуже всего - он просто не желает учиться.
Мистер и миссис Дии молча переглянулись. Все это было очень серьезно.
Какая-то толика мальчишеского небрежения дозволялась, даже поощрялась, ибо свидетельствовала о силе характера. Но ребенок должен знать азы, если надеется когда-нибудь стать настоящим чародеем.
- Скажу прямо, - продолжала мисс Грииб, - в былые времена я бы его отчислила, и глазом не моргнув. Но нас так мало...
Мистер Дии печально кивнул. Ведовство в последние столетия хирело.
Старые семьи вымирали, становились жертвами демонических сил или учеными.
А непостоянная публика утратила всякий интерес к дедовским чарам и заклятьям.
Теперь лишь буквально считанные владели Древним Искусством, хранили его, преподавали детям в таких местах, как частная школа мисс Грииб.
Священное наследие и сокровище.
- Надо же - стать бухгалтером! - воскликнула учительница. - Я не понимаю, где он этого набрался. - Она обвиняюще посмотрела на отца. - И не понимаю, почему эти глупые бредни не раздавили в зародыше.
Мистер Дии почувствовал, как к лицу прилила кровь.
- Но учтите - пока у Мортона голова занята этим, толку не будет!
Мистер Дии не выдержал взгляда красных глаз ведьмы. Да, он виноват.
Нельзя было приносить домой тот игрушечный арифмометр. А когда он впервые застал Мортона за игрой в двойной бухгалтерский учет, надо было сжечь гроссбух!
Но кто мог подумать, что невинная шалость перейдет в навязчивую идею?
Миссис Дии разгладила руками передник и сказала: - Мисс Грииб, вся надежда на вас. Что вы посоветуете?
- Что могла, я сделала, - ответила учительница. - Остается лишь вызвать Борбаса, Демона Детей. Тут, естественно, решать вам.
- О, вряд ли все так уж страшно, - быстро проговорил мистер Дии. - Вызов Борбаса - серьезная мера.
- Повторяю, решать вам, - сказала мисс Грииб. - Хотите, вызывайте, хотите, нет. При нынешнем положении дел, однако, вашему сыну никогда не стать чародеем.
Она повернулась.
- Может быть, чашечку чаю? - поспешно предложила миссис Дии.
- Нет, я опаздываю на шабаш ведьм в Цинциннати, - бросила мисс Грииб и исчезла в клубах оранжевого дыма.
Мистер Дии отогнал рукой дым и закрыл дверь.
- Хм. - Он пожал плечами. - Могла бы и ароматизировать...
- Старомодна, - пробормотала миссис Дии.
Они молча стояли у двери. Мистер Дии только сейчас начал осознавать смысл происходящего. Трудно было себе представить, что его сын, его собственная кровь и плоть, не хочет продолжать семейную традицию. Не может такого быть!
- После ужина, - наконец решил мистер Дни, - я с ним поговорю.
По-мужски. Уверен, что мы обойдемся без всяких демонов.
- Хорошо, - сказала миссис Дии. - Надеюсь, тебе удастся его вразумить.
Она улыбнулась, и ее муж увидел, как в глазах сверкнули знакомые ведьмовские огоньки.
- Боже, жаркое! - вдруг опомнилась миссис Дии, и огоньки потухли. Она заспешила на кухню.
Ужин прошел тихо. Мортон знал, что приходила учительница, и ел, словно чувствуя вину, молча. Мистер Дии резал мясо, сурово нахмурив брови.
Миссис Дии не пыталась заговаривать даже на отвлеченные темы.
Проглотив десерт, мальчик скрылся в своей комнате.
- Пожалуй, начнем. - Мистер Дии допил кофе, вытер рот и встал. - Иду.
Где мой Амулет Убеждения?
Супруга на миг задумалась, потом подошла к книжному шкафу.
- Вот, - сказала она, вытаскивая его из книги в яркой обложке. - Я им пользовалась вместо закладки.
Мистер Дии сунул амулет в карман, глубоко вздохнул и направился в комнату сына.
Мортон сидел за своим столом. Перед ним лежал блокнот, испещренный цифрами и мелкими аккуратными записями; также шесть остро заточенных карандашей, ластик, абак и игрушечный арифмометр. Над краем стола угрожающе нависла стопка книг: «Деньги» Римраамера, «Практика ведения банковских счетов» Джонсона и Кэлоуна, «Курс лекций для фининспекторов» и десяток других.
Мистер Дии сдвинул в сторону разбросанную одежду и освободил себе место на кровати.
- Как дела, сынок? - спросил он самым добрым голосом, на какой был способен.
- Отлично, пап! - затараторил Мортон. - Я дошел до четвертой главы «Основ счетоводства», ответил на все вопросы...
- Сынок, - мягко перебил Дии, - я имею в виду занятия в школе.
Мортон смутился и заелозил ногами по полу.
- Ты же знаешь, в наше время мало кто из мальчиков имеет возможность стать чародеем...
- Да, сэр, знаю. - Мортон внезапно отвернулся и высоким срывающимся голосом произнес: - Но, пап, я хочу быть бухгалтером. Очень хочу. А, пап?
Мистер Дии покачал головой.
- Наша семья, Мортон, всегда славилась чародеями. Вот уж одиннадцать веков фамилия Дии известна в сферах сверхъестественного.
Мортон продолжал смотреть в окно и елозить ногами.
- Ты ведь не хочешь меня огорчать, да, мальчик? - Мистер Дии печально улыбнулся. - Знаешь, бухгалтером может стать каждый. Но лишь считанным единицам подвластно искусство Черной Магии.
Мортон отвернулся от окна, взял со стола карандаш, попробовал острие пальцем, завертел в руках.
- Ну что, малыш? Неужели нельзя заниматься так, чтобы мисс Грииб была довольна?
Мортон затряс головой.
- Я хочу стать бухгалтером.
Мистер Дии с трудом подавил злость. Что случилось с Амулетом Убеждения? Может, заклинание ослабло? Надо было подзарядить...
- Мортон, - продолжил он сухим голосом. - Я всего-навсего Адепт Третьей степени. Мои родители были очень бедны, они не могли послать меня учиться в университет.
- Знаю, - прошептал мальчик.
- Я хочу, чтобы у тебя было все то, о чем я лишь мечтал. Мортон, ты можешь стать Адептом Первой степени. - Мистер Дии задумчиво покачал головой. - Это будет трудно. Но мы с твоей мамой сумели немного отложить и кое-как наскребем необходимую сумму.
Мортон покусывал губы и вертел карандаш.
- Сынок, Адепту Первой степени не придется работать в магазине. Ты можешь стать Прямым Исполнителем Воли Дьявола. Прямым Исполнителем! Ну, что скажешь, малыш?
На секунду Дии показалось, что его сын тронут, губы Мортона разлепились, глаза подозрительно заблестели. Потом мальчик взглянул на свои книги, на маленький абак, на игрушечный арифмометр.
- Я буду бухгалтером, - сказал он.
- Посмотрим! - Мистер Дии сорвался на крик, его терпение лопнуло. - Нет, молодой человек, ты не будешь бухгалтером, ты будешь чародеем. Что было хорошо для твоих родных, будет хорошо и для тебя, клянусь всем, что есть проклятого на свете! Ты еще припомнишь мои слова.
И он выскочил из комнаты.
Как только хлопнула дверь, Мортон сразу же склонился над книгами.
Мистер и миссис Дии молча сидели на диване. Миссис Дии вязала, но мысли ее были заняты другим. Мистер Дии угрюмо смотрел на вытертый ковер гостиной.
- Мы его испортили, - наконец произнес мистер Дии. - Надежда только на Борбаса.
- О, нет! - испуганно воскликнула миссис Дии. - Мортон совсем еще ребенок.
- Хочешь, чтобы твой сын стал бухгалтером? - горько спросил мистер Дии. - Хочешь, чтобы он корпел над цифрами вместо того, чтобы заниматься важной работой Дьявола?
- Разумеется, нет, - сказала жена. - Но Борбас...
- Знаю. Я сам чувствую себя убийцей.
Они погрузились в молчание. Потом миссис Дии заметила: - Может, дедушка?.. Он всегда любил мальчика.
- Пожалуй, - задумчиво произнес мистер Дии. - Но стоит ли его беспокоить? В конце концов старик уже три года мертв.
- Понимаю. Однако третьего не дано: либо это, либо Борбас.
Мистер Дии согласился. Неприятно, конечно, нарушать покой дедушки Мортона, но прибегать к Борбасу неизмеримо хуже. Мистер Дии решил немедленно начать приготовления и вызывать своего отца.
Он смешал белену, размолотый рог единорога, болиголов, добавил кусочек драконьего зуба и все это поместил на ковре.
- Где мой магический жезл? - спросил он жену.
- Я сунула его в сумку вместе с твоими клюшками для гольфа, - ответила она.
Мистер Дии достал жезл и взмахнул им над смесью. Затем пробормотал три слова Высвобождения и громко назвал имя отца.
От ковра сразу же поднялась струйка дыма.
- Здравствуйте, дедушка. - Миссис Дии поклонилась.
- Извини за беспокойство, папа, - начал мистер Дии. - Дело в том, что мой сын - твой внук - отказывается стать чародеем. Он хочет быть...
счетоводом.
Струйка дыма затрепетала, затем распрямилась и изобразила знак Старого Языка.
- Да, - ответил мистер Дии. - Мы пробовали убеждать. Он непоколебим.
Дымок снова задрожал и сложился в иной знак.
- Думаю, это лучше всего, - согласился мистер Дии. - Если испугать его до полусмерти, он раз и навсегда забудет свои бухгалтерские бредни.
Да, жестоко - но лучше, чем Борбас.
Струйка дыма отчетливо кивнула и потекла к комнате мальчика. Мистер и миссис Дии сели на диван.
Дверь в комнату Мортона распахнулась и, будто на чудовищном сквозняке, с треском захлопнулась. Мортон поднял взгляд, нахмурился и вновь склонился над книгами.
Дым принял форму крылатого льва с хвостом акулы. Страшилище взревело угрожающе, оскалило клыки и приготовилось к прыжку.
Мортон взглянул на него, поднял брови и стал записывать в тетрадь колонку цифр.
Лев превратился в трехглавого ящера, от которого несло отвратительным запахом крови. Выдыхая языки пламени, ящер двинулся на мальчика.
Мортон закончил складывать, проверил результат на абаке и посмотрел на ящера.
С душераздирающим криком ящер обернулся гигантской летучей мышью, испускающей пронзительные невнятные звуки. Она стала носиться вокруг головы мальчика, испуская стоны и пронзительные невнятные звуки.
Мортон улыбнулся и вновь перевел взгляд на книги.
Мистер Дии не выдержал.
- Черт побери! - воскликнул он. - Ты не испуган?!
- А чего мне пугаться? - удивился Мортон. - Это же дедушка!
Летучая мышь тут же растворилась в воздухе, а образовавшаяся на ее месте струйка дыма печально кивнула мистеру Дии, поклонилась миссис Дии и исчезла.
- До свиданья, дедушка! - попрощался Мортон. Потом встал и закрыл дверь в свою комнату.
- Все ясно, - сказал мистер Дии. - Парень чертовски самоуверен.
Придется звать Борбаса.
- Нет! - вскричала жена.
- А что ты предлагаешь?
- Не знаю, - проговорила миссис Дии, едва не рыдая. - Но Борбас...
После встречи с ним дети сами на себя не похожи.
Мистер Дии был тверд как кремень.
- И все же, ничего не поделаешь.
- Он еще такой маленький! - взмолилась супруга. - Это... это травма для ребенка!
- Ну что ж, используем для лечения все средства современной медицины, - успокаивающе произнес мистер Дии. - Найдем лучшего психоаналитика, денег не пожалеем... Мальчик должен быть чародеем.
- Тогда начинай, - не стесняясь своих слез, выдавила миссис Дии. - Но на мою помощь не рассчитывай.
Все женщины одинаковые, подумал мистер Дии, когда надо проявить твердость, разнюниваются... Скрепя сердце он приготовился вызывать Борбаса, Демона Детей.
Сперва понадобилось тщательно вычертить пентаграмму вокруг двенадцатиконечной звезды, в которую была вписана бесконечная спираль.
Затем настала очередь трав и экстрактов - дорогих, но совершенно необходимых. Оставалось лишь начертать Защитное Заклинание, чтобы Борбас не мог вырваться и уничтожить всех, и тремя каплями крови гиппогрифа...
- Где у меня кровь гиппогрифа?! - раздраженно спросил мистер Дии, роясь в серванте.
- На кухне, в бутылочке из-под аспирина, - ответила миссис Дии, вытирая слезы.
Наконец все было готово. Мистер Дии зажег черные свечи и произнес слова Снятия Оков.
В комнате заметно потеплело; дело было только за Прочтением Имени.
- Мортон, - позвал отец. - Подойди сюда.
Мальчик вышел из комнаты и остановился на пороге, крепко сжимая одну из своих бухгалтерских книг. Он выглядел совсем юным и беззащитным.
- Мортон, сейчас я призову Демона Детей. Не толкай меня на этот шаг, Мортон.
Мальчик побледнел и прижался к двери, но упрямо замотал головой.
- Что ж, хорошо, - проговорил мистер Дии. - БОРБАС!
Раздался грохот, полыхнуло жаром, и появился Борбас, головой подпирая потолок. Он зловеще ухмылялся.
- А! - вскричал демон громовым голосом. - Маленький мальчик!
Челюсть Мортона отвисла, глаза выкатились на лоб.
- Непослушный маленький мальчик, - просюсюкал Борбас и, рассмеявшись, двинулся вперед; от каждого шага сотрясался весь дом.
- Прогони его! - воскликнула миссис Дии.
- Не могу, - срывающимся голосом произнес ее муж. - Пока он не сделает свое дело, это невозможно.
Огромные лапы демона потянулись к Мортону; но мальчик быстро открыл книгу.
- Спаси меня! - закричал он.
В то же мгновение в комнате возник высокий, ужасно худой старик, с головы до пят покрытый кляксами и бухгалтерскими ведомостями. Его глаза зияли двумя пустыми нулями.
- Зико-пико-рил! - взвыл демон, повернувшись к незнакомцу. Однако худой старик засмеялся и сказал: - Контракт, заключенный с Высшими Силами, может быть не только оспорен, но и аннулирован как недействительный.
Демона швырнуло назад; падая, он сломал стул. Борбас вскарабкался на ноги (от ярости кожа его раскалилась докрасна) и прочитал Главное Демоническое Заклинание: - ВРАТ ХЭТ ХО!
Но худой старик заслонил собой мальчика и выкрикнул слова Изживания: - Отмена, Истечение, Запрет, Немощность, Отчаяние и Смерь!
Борбас жалобно взвизгнул, попятился, нашаривая в воздухе лаз; сиганул туда и был таков.
Худой старик повернулся к мистеру и миссис Дии, забившимся в угол гостиной, и сказал: - Знайте, что я - Бухгалтер. Знайте также, что это Дитя подписало со мной Договор, став Подмастерьем и Слугой моим. В свою очередь я, БУХГАЛТЕР, обязуюсь обучить его Проклятию Душ путем заманивания в коварную сеть Цифр, Форм, Исков и Репрессалий. Вот мое Клеймо!
Бухгалтер поднял правую руку Мортона и продемонстрировал чернильное пятно на среднем пальце. Потом он повернулся к мальчику и мягким голосом добавил: - Завтра, малыш, мы займемся темой «Уклонение от Налогов как Путь к Проклятью».
- Да, сэр, - восторженно просиял Мортон.
Напоследок строго взглянув на чету Дии, Бухгалтер исчез.
Наступила долгая тишина. Затем мистер Дии обернулся к жене.
- Что ж, - сказал он. - Если парень так хочет быть бухгалтером, то лично я ему мешать не стану.

0

3

Мне всегда не везло...Ну вот постоянно,еще со школы...Пока мои одноклассники вовсю целовались  с девчонками  из 9 "В"я тихо сидел в стороне,а все потому что я урод,инвалид то есть...На самом деле и было то всего,что хромота,потому что  короче нога была одна другой-ну "Цветик-семицветик" просто какой-то...,но девчонки в упор меня не видели,чморик,мол,мелкий.Я и  правда,мелкий был,пока со мной это дело не произошло...А!!! Стоп,чуть не проболтался,не о том я! Всё ж дальше будет...
Ну,что слабым рос,надеюсь поняли,молодцы..Вам бы без ног попрыгать,я бы посмотрел на зрелище...
Но не к тому я а к вещам другим совсем,о которых я и думать не смел тогда...
Лет мне 13 было...Сижу,как обычно,в коляске своей под вишней,люблю это дерево... сижу значит,играть не зовут,конечно,кто убогого позовет-то?... Скучаю себе,книжонку в руках держу,помню-из Азимова что-то.Вдруг-БАЦ!И я дома,в кровати лежу,не помню ничего ....А вот ноги помню,блин,и так явственно ...ходил я в беспамятстве,долго ходил..минут пять...
И что удивительно-начал ходить..а потом и бегать ...и прыгать...и уже лет 15 себя хорошо ощущаю...
Вот она,молния шаровая,что делает,прямо в коляску мне  ударила...А эот..Молния молнией,а все за дурачка меня держали-типа молния ёб...а,и поправился.Да фиг вам...
Лет 8 прошло уже...с того дня как в коляску мою молния щелкнула....
И стал я...Не в сказке сказать,ни пер...
Да щас,урод еще тот,только в другом направлении...

Вот и представьте-здоровый лось,90 кг весом,инвалид(типа болен
),сидит и просит подаяни...
Да вот уж хрен!!! Не просил ни у кого...
Короче просто все.
Вещи странные со мной не перестали происходить,ну Вы помните,лет с 13ти,укогда молнмя ёбну..СТОП!!!
С тех пор  я поправился,и не просто так,а закабанел,шо пестец,как тинейджеры говорят.Прще говоря -лось недеццкий стал,ну и всё...Девчонку нашел,не в смысле валялась,а люблю типа,завидуйте,музчины!...А ,я отвлекся,думать мне больно иногда,сильно так....А поезд не я...хотя ..не,не я ....

Отредактировано PlaGeR (2007-08-17 02:56:02)

0

4

Л. Н. Толстой

РАЗРУШЕНИЕ АДА И ВОССТАНОВЛЕНИЕ ЕГО

Легенда

I

Это было в то время, когда Христос открывал людям своё учение.

Учение это было так ясно, и следование ему было так легко и так очевидно избавляло людей от зла, что нельзя было не принять его, и ничто не могло удержать его распространения по всему свету. И Вельзевул, отец и повелитель всех дьяволов, был встревожен. Он ясно видел, что власть его над людьми кончится навсегда, если только Христос не отречётся от своей проповеди. Он был встревожен, но не унывал и подстрекал покорных ему фарисеев и книжников как можно сильнее оскорблять и мучить Христа, а ученикам Христа советовал бежать и оставить его одного. Он надеялся, что приговор к позорной казни, поругание, оставление его всеми учениками и, наконец, самые страдания и казнь сделают то, что Христос отречётся от своего учения. А отречение уничтожит и всю силу учения.

Дело решалось на кресте. И когда Христос возгласил: "Боже мой, боже мой, для чего ты меня оставил", — Вельзевул возликовал. Он схватил приготовленные для Христа оковы и, надев их себе на ноги, прилаживал их так, чтобы они не могли быть расторгнуты, когда будут одеты на Христа.

Но вдруг с креста раздались слова: "Отче, прости им, ибо не знают, что делают", и вслед за тем Христос возгласил: "Свершилось!" — и испустил дух. Вельзевул понял, что всё для него пропало. Он хотел снять со своих ног оковы и бежать, но не смог сдвинуться с места. Оковы скипелись на нём и держали его ноги. Он хотел подняться на крыльях, но не мог расправить их. И Вельзевул видел, как Христос, в светлом сиянии остановился во вратах ада, видел, как грешники от Адама до Иуды вышли из ада, видел, как разбежались все дьяволы, видел, как самые стены ада беззвучно распались на все четыре стороны. Он не мог более переносить этого и, пронзительно завизжав, провалился сквозь треснувший пол ада в преисподнюю.

II

Прошло 100 лет, 200, 300 лет. Вельзевул не считал времени. Он лежал неподвижно в чёрном мраке и мёртвой тишине, и старался не думать о том, что было, и всё-таки думал и бессильно ненавидел виновника своей погибели.

Но вдруг, — он не помнил и не знал, сколько лет прошло с тех пор, — он услыхал над собой звуки, похожие на топот ног, стоны, крики, скрежет зубовный.

Вельзевул приподнял голову и стал прислушиваться.

То, что ад мог восстановиться после победы Христа, Вельзевул не мог верить, а между тем топот, стоны, крики и скрежет зубов становились всё яснее и яснее.

Вельзевул поднял туловище, подобрал под себя мохнатые, с отросшими копытами ноги (оковы, к удивлению его, сами собой соскочили с них) и, затрепав свободно раскрывшимися крыльями, засвистал тем призывным свистом, которым он в прежние времена призывал к себе своих слуг и помощников.

Не успел он перевести дыхание, как над головой его разверзлось отверстие, блеснул красный огонь, и толпа дьяволов, давя друг друга, высыпались из отверстия в преисподнюю и, как вороны вокруг падали, расселись кругом Вельзевула.

Дьяволы были большие и маленькие, и толстые и худые, и с длинными короткими хвостами, и с острыми, прямыми и кривыми рогами.

Один из дьяволов, в накинутой на плече пелеринке, весь голый и глянцевито-чёрный, с круглым безбородым, безусым лицом и огромным отвисшим животом, сидел на корточках перед самым лицом Вельзевула и, то закатывая, то опять выкатывая свои огненные глаза, не переставая улыбаться, равномерно из стороны в сторону помахивая длинным, тонким хвостом.

III

— Что значит этот шум? — сказал Вельзевул, указывая наверх. — Что там?

— Всё то же, что было всегда, — отвечал глянцевитый дьявол в пелеринке.

— Да разве есть грешники? — спросил Вельзевул.

— Много, — отвечал глянцевитый.

— А как же учение того, кого я не хочу называть? — спросил Вельзевул.

Дьявол в пелеринке оскалился, так что открылись его острые зубы, и между всеми дьяволами послышался сдерживающийся хохот.

— Учение это не мешает нам. Они не верят в него, — сказал дьявол в пелеринке.

— Да ведь учение это явно спасает их от нас, и он засвидетельствовал его своею смертью, — сказал Вельзевул.

— Я переделал его, — сказал дьявол в пелеринке, быстро трепля хвостом по полу.

— Как переделал?

— Так переделал, что люди верят не в его учение, а в моё, которое они называют его именем.

— Как ты сделал это? — спросил Вельзевул.

— Сделалось это само собой. Я только помогал.

— Расскажи коротко, — сказал Вельзевул.

Дьявол в пелеринке, опустив голову, помолчал как бы соображая, не торопясь, а потом начал рассказывать:

— Когда случилось то страшное дело, что ад был разрушен и отец и повелитель наш удалился от нас, — сказал он: — я пошёл в те места, где проповедовалось то самое учение, которое чуть не погубило нас. Мне хотелось увидать, как живут люди, исполняющие его. И я увидал, что люди, живущие по этому учению, были совершенно счастливы и недоступны нам. Они не сердились друг на друга, не предавались женской прелести и или не женились, или, женившись, имели одну жену, не имели имущества, всё считали общим достоянием, не защищались силою от нападавших и платили добром за зло. И жизнь их была так хороша, что другие люди все более и более привлекались к ним. Увидав это, я подумал, что всё пропало, и хотел уже уходить. Но тут случилось обстоятельство, само по себе ничтожное, но оно мне показалось заслуживающим внимания, и я остался. Случилось то, что между этими людьми одни считали, что надо всем обрезываться и не надо есть идоложертвенное, а другие считали, что этого не нужно и что можно не обрезываться и есть всё. И я стал внушать и тем и другим, что разногласие это очень важно и что ни той, ни другой стороне никак не надо уступать, так как дело касается служения Богу. И они поверили мне, и споры ожесточились. И те, и другие стали сердиться друг на друга, и тогда я стал внушать и тем, и другим, что они могут доказать истинность своего Учения чудесами. Как ни очевидно было, что чудеса не могут доказать истинности учения, им так хотелось быть правыми, что они поверили мне, и я устроил им чудеса. Устроить это было не трудно. Они всему верили, что подтверждало их желание быть одними в истине.

Одни говорили, что на них сошли огненные языки, другие говорили, что они видели самого умершего учителя и многое другое. Они выдумывали то, чего никогда не было, и лгали во имя того, кто назвал нас лжецами, не хуже нас, сами не замечая этого. Одни говорили про других: ваши чудеса не настоящие — наши настоящие, а те говорили про этих: нет, ваши не настоящие, наши настоящие.

Дело шло хорошо, но я боялся, как бы они не увидели слишком очевидного обмана, и тогда я выдумал церковь. И когда они поверили в церковь, я успокоился: я понял, что мы спасены и ад восстановлен.

IV

— Что такое церковь? — строго спросил Вельзевул, не хотевший верить тому, чтобы слуги его были умнее его.

— А церковь — это то, что когда люди лгут и чувствуют, что им не верят, они всегда, ссылаясь на Бога, говорят: ей богу правда то, что я говорю. Это, собственно, и есть церковь, но только с тою особенностью, что люди, признавшие себя церковью, уверяются, что они уже не могут заблуждаться, и потому, какую бы они глупость не сказали, уже не могут от неё отречься. Делается же церковь так: люди уверяют себя и других, что учитель их, Бог, во избежание того, чтобы открытый им людям закон не был ложно перетолкован, избрал особенных людей, которые одни они или те, кому они передадут эту власть, могут правильно толковать его учение. Так что люди, считающие себя церковью, считают, что они в истине не потому, что то, что они проповедуют, есть истина, а потому, что они считают себя едиными законными приемниками учеников учеников учеников и, наконец учеников самого учителя Бога. Хотя в этом приёме было то же неудобство, как и в чудесах, а именно то, что люди могли утверждать каждый про себя, что они члены единой истинной церкви (что всегда и бывало), но выгода этого приёма та, что, как скоро люди сказали про себя, что они — церковь, и на этом утверждении построили своё учение, то они уже не могут отречься от того, что они сказали, как бы нелепо ни было сказанное и чтобы не говорили другие люди.

— Но отчего же церкви перетолковали учение в нашу пользу? — сказал Вельзевул.

— А сделали это они потому, — продолжил дьявол в пелеринке, — что, признав себя едиными толкователями закона Бога и убедив в этом других, люди эти сделались высшими вершителями судеб людей и потому получили высшую власть над ними. Получив же эту власть, они естественно, возгордились и большей частью развратились и тем вызвали против себя негодование и вражду людей. Для борьбы же с своими врагами они, не имея другого орудия, кроме насилия, стали гнать, казнить, жечь всех тех, кто не признавал их власти. Так что они самым своим положением были поставлены в необходимость перетолковывать учение в таком смысле, чтобы оно оправдывало и их дурную жизнь, и те жестокости, которые они употребляли против своих врагов. Они так и сделали.

V

— Но ведь учение было так просто и ясно, — сказал Вельзевул, все ещё не желая верить тому, чтобы слуги его сделали то, чего он не догадался сделать, — что нельзя было перетолковать его. "Поступай с другим, как хочешь, чтобы поступали с тобой". Как же перетолковать это?

— А на это они, по моему совету, употребляли самые различные способы, — сказал дьявол в пелеринке.

— У людей есть сказка о том, как добрый волшебник, спасая человека от злого, превращает его в зёрнышко пшена и как злой волшебник, превратившись в петуха, готов уже было склевать это зёрнышко, но добрый волшебник высыпал на зернышко меру зёрен. И злой волшебник не мог съесть всех зёрен и не мог найти то, какое ему было нужно. То же сделали и они, по моему совету, с учением того, кто учил, что весь закон в том, чтобы делать другому то, что хочешь, чтобы делали тебе, они признали священным изложением закона Бога 49 книг и в этих книгах признали всякое слово произведением Бога — святого духа. Они высыпали на простую, понятную истину такую кучу мнимых священных истин, что стало невозможно ни принять их все, ни найти в них ту, которая одна нужна людям. Это их первый способ. Второй способ, который они употребляли с успехом более тысячи лет, состоит в том, что они просто убивают, сжигают всех тех, кто хочет открыть истину. Теперь этот способ уже выходит из употребления, но они, не бросают его и, хотя не сжигают уже людей, пытающихся открыть истину, но клевещут на них, так отравляют им жизнь, что только очень редкие решаются обличать их. Это второй способ. Третий же способ в том, что, признавая себя церковью, следовательно, непогрешимыми, они прямо учат, когда им это нужно, противоположному тому, что сказано в писании, предоставляя своим ученикам самим, как они хотят и умеют выпутываться из этих противоречий. Так, например, сказано в писании: "один учитель у вас Христос, и отцом себе не называйте никого на земле, ибо один у вас отец, который на небесах, и не называйтесь наставником, ибо один у вас наставник — Христос", а они говорят: "мы одни отцы и мы одни наставники людей". Или сказано: "если хочешь молиться, то молись одни в тайне, и Бог услышит тебя", а они учат, что надо молиться в храмах всем вместе, под песни и музыку. Или сказано в писании: "не клянитесь никак", а они учат, что всем надо клясться в беспрекословном повиновении властям, чего бы не требовали эти власти. Или сказано: "не убий", а они учат, что можно и должно убивать на войне и по суду. Или ещё сказано: "учение моё дух и жизнь, питайтесь им, как хлебом". А они учат тому, что если положить кусочки хлеба в вино и сказать над этими кусочками известные слова, то хлеб делается телом, а вино — кровью, и что есть этот хлеб и пить это вино очень полезно для спасения души. Люди верят в это и усердно едят эту похлёбку и потом, попадая к нам, очень удивляются, что похлёбка эта не помогла им, — закончил дьявол в пелеринке, закатил глаза и осклабился до самых ушей.

— Это очень хорошо, — сказал Вельзевул и улыбнулся. И все дьяволы разразились громким хохотом.

VI

— Неужели у вас по-старому блудники, грабители, убийцы? — уже весело спросил Вельзевул.

Дьяволы, тоже развеселившись, заговорили все вдруг, желая высказаться перед Вельзевулом.

— Не по-старому, а больше, чем прежде, — кричал один.

— Блудники не помещаются в прежних отделениях, — визжал другой.

— Губители теперешние злее прежних, — выкрикивал третий.

— Не наготовимся топлива для убийц — ревел четвёртый.

— Не говорите все вдруг. А пусть отвечает тот, кого я буду спрашивать. Кто заведует блудом, выходи и расскажи, как ты делаешь это теперь с учениками того, кто запретил переменять жён и сказал, что не должно глядеть на женщин с похотью. Кто заведует блудом?

— Я, — отвечал, подползая на заду ближе к Вельзевулу, бурый женоподобный дьявол с обрюзгшим лицом и слюнявым, не переставая жующим ртом.

Дьявол этот выполз вперёд из рада других, сел на корточки, склонил набок голову и, просунув между ног хвост с кисточкой, начал, помахивая им, певучим голосом говорить так:

— Делаем мы это по старому приёму, употреблённому тобой, нашим отцом и повелителем, ещё в раю и предавшему в нашу власть весь род человеческий, и по новому церковному способу. По новому церковному способу мы делаем так: мы уверяем людей, что настоящий брак состоит не в том, в чём он действительно состоит, в соединении мужчины с женщиной, а в том, чтобы нарядиться в самые лучшие платья, пойти в большое устроенное для этого здание и там, надевши на головы особенные, приготовленные для этого шапки, под звуки разных песен обойти три раза вокруг столика. Мы внушаем людям, что только это есть настоящий брак. И люди, уверившись в этом, считают, что всякое вне этих условий соединение мужчины с женщиной есть простое, ни к чему не обязывающее удовольствие или удовлетворение гигиенической потребности, и потому не стесняясь, предаются этому удовольствию.

Женоподобный дьявол склонил обрюзгшую голову на другую сторону и помолчал, как бы ожидая действия своих слов на Вельзевула.

Вельзевул кивнул головой в знак одобрения, и женоподобный дьявол продолжал так:

— Этим способом, не оставляя при этом и прежнего, употреблённого в раю способа запрещённого плода и любопытства, — продолжал он, очевидно желая польстить Вельзевулу, — мы достигаем самых лучших успехов. Воображая себе, что они могут устроить себе честный церковный брак и после соединения со многими женщинами, люди переменяют сотни жён и так при этом привыкают к распутству, что делают тоже и после церковного брака. Если же им покажутся почему-либо стеснительными некоторые требования, связанные с этим церковным браком, то они устраивают так, что совершается второе хождение вокруг столика, первое же считается недействительным.

Женоподобный дьявол замолчал и, утерев кончиком хвоста слюни, наполнявшие ему рот, склонил на другой бок голову и молча уставился на Вельзевула.

VII

— Просто и хорошо, — сказал Вельзевул. — Одобряю. Кто заведует грабителями?

— Я, — отвечал, выступая, крупный дьявол с большими кривыми рогами, с усами, загнутыми кверху, и огромными, криво приставленными лапами.

Дьявол этот, выползши, как и прежде, вперёд и по-военному обеими лапами оправляя усы, дожидался вопроса.

— Тот, кто разрушил ад, — сказал Вельзевул, — учил людей жить, как птицы небесные, и повелевал давать просящему и хотящему ваять рубашку отдавать кафтан, и сказал, что для того, чтобы спастись, надо раздать именье. Как же вы вовлекаете в грабёж людей, которые слышали это?

— А мы делаем это, — сказал дьявол с усами, величественно откидывая назад голову, — точно так же, как это делал наш отец и повелитель при избрании Саула на царство. Точно так же, как это было внушено тогда, мы внушаем людям, что, вместо того, чтобы им перестать грабить друг друга, им выгоднее позволить грабить себя одному человеку, предоставив ему власть надо всем. Нового в нашем способе только то, что для утверждения права грабежа этого одного человека мы ведём этого человека в храм, надеваем на него особенную шапку, сажаем на высокое кресло, даём ему в руки палочку и шарик, мажем постным маслом и во имя Бога и его сына провозглашаем особу этого помазанного маслом человека священною. Так что грабёж, производимый этой особой, считающийся священной, уже ничем не может быть ограничен. И священные особы, и их помощники, и помощники помощников — все, не переставая, спокойно и безопасно грабят народ. При этом устанавливают обыкновенно такие законы и порядки, при которых даже без помазания праздное меньшинство всегда может безнаказанно грабить трудящееся большинство. Так что в последнее время в некоторых государствах грабёж продолжается и без помазанников так же, как и там, где они есть. Как видит наш отец и повелитель, в сущности, способ, употребляемый нами, есть старый способ. Ново в нём только то, что мы сделали этот способ более общим, более скрытым, более распространённым по пространству и времени и более прочным. Более общим мы сделали этот способ тем, что люди прежде всего подчинялись по своей воле тому, кого избирали, мы же сделали так, что они теперь независимо от своего желания подчиняются не тем, кого избирают, а кому попало. Более скрытым мы сделали этот способ тем, что теперь уже ограбливаемые, благодаря устройству податей особенных, косвенных, не видят своих грабителей. Более распространён же по пространству этот способ тем, что так называемые христианские народы, не довольствуясь грабежом своих, грабят под разными самыми странными предлогами, преимущественно под предлогом распространения христианства, и все те чуждые им народы, у которых есть что ограбить. По времени же новый способ этот более распространён, чем прежде, благодаря устройству займов, общественных и государственных: ограбляются теперь не одни живущие, а и будущие поколения. Способ же этот более прочным мы сделали тем, что главные грабители считаются теперь особами священными, и люди не решаются противодействовать им. Стоит только главному грабителю успеть помазаться маслом, и уже он может спокойно грабить того, кого и сколько он хочет. Так, одно время в России я, ради опыта, сажал на царство одну за другою самых гнусных баб, глупых, безграмотных и распутных и не имеющих, по их же законам, никаких прав. Последнюю, же, не только распутницу, но преступницу, убившую мужа и законного наследника. И люди только потому, что она была помазана, не вырвали ей ноздри и не секли кнутом, как они делали это со всеми мужеубийцами, но в продолжении 30 лет рабски покорялись ей, предоставляя ей и её бесчисленным любовникам грабить не только их имущество, но и свободу людей. Так что в наше время грабежи явные, т.е., отнятие силою кошелька, лошади, одежды, составляют едва ли одну миллионную часть всех тех грабежей законных, которые совершаются постоянно людьми, имеющими возможность это делать. В наше время грабежи безнаказанные, скрытые и вообще готовность к грабежу установилась между людьми такая, что главная цель жизни почти всех людей есть грабеж, умеряемый только борьбою грабителей между собою.

VIII

— Что ж, это хорошо, — сказал Вельзевул. — Но убийства? Кто заведует убийством?

— Я, — отвечал, выступая из толпы, красного кровяного цвета дьявол с торчащими изо рта клыками, острыми рогами и поднятым кверху толстым, неподвижным хвостом.

— Как же ты заставляешь быть убийцами учеников того, кто сказал: "не воздавай злом на зло, люби врагов"? Как же ты делаешь убийц из этих людей?

— Делаем это мы и по старому способу, — отвечал красный дьявол оглушающим, трещащим голосом, — возбуждая в людях корысть, задор, ненависть, месть, гордость. И также по старому способу внушаем учителям людей, что лучшее средство отучить людей от убийства состоит в том, чтобы самим учителям публично убивать тех, которые убили. Этот способ не столько даёт нам убийц, сколько приготовляет их для нас. Большее же количество давало и даёт нам новое учение о непогрешимости церкви, о христианском браке и о христианском равенстве. Учение о непогрешимости церкви давало нам в прежнее время самое большое количество убийц. Люди, признавшие себя членами непогрешимой церкви, считали, что позволить ложным толкователям учения развращать людей есть преступление, и что поэтому убийство таких людей есть угодное Богу дело. И они убивали целые населения и казнили, жгли сотни тысяч людей. При этом смешно то, что те, которые казнили и жгли людей, начинавших понимать истинное учение, считали этих самых опасных для вас людей вашими слугами, т.е. слугами дьяволов. Сами же казнившие и жёгшие на кострах, действительно бывшие нашими покорными слугами, считали себя святыми исполнителями воли Бога. Так это было в старину. В наше же время очень большое количество убийц даёт нам учение о христианском браке и о равенстве. Учение о браке дает нам, во-первых, убийства супругов друг другом и матерями детей. Мужья и жёны убивают друг друга, когда им кажутся стеснительными некоторые требования закона и обычая церковного брака. Матери же убивают детей большей частью тогда, когда соединения, от которых произошли дети, не признаются браком. Такие убийства совершаются постоянно и равномерно. Убийства же, вызванные христианским учением о равенстве, совершаются периодически, но зато когда совершаются, то совершаются в очень большом количестве. По учению этому людям внушается, что они все равны перед законом. Люди же ограбленные чувствуют, что это неправда. Они видят, что равенство это перед законом состоит только в том, что грабителям удобно продолжать грабить, им же это неудобно делать, и они возмущаются и нападают на своих грабителей. И тогда начинаются взаимные убийства, которые дают нам сразу иногда десятки тысяч убийц.

IX

— Но убийства на войне? Как вы приводите к ним учеников того, кто признал всех людей сынами одного Отца и велел любить врагов?

Красный дьявол оскалился, выпустив изо рта струю огня и дыма, и радостно ударил себя по спине толстым хвостом.

— Делаем мы так: мы внушаем каждому народу, что он, этот народ, есть самый лучший из всех на свете. Deutschland ueber alles ("Германия — выше всех"), Франция, Англия, Россия выше всех, и что этому народу (имярек) надо властвовать над всеми другими народами. А так как всем народам мы внушали то же самое, то они, постоянно чувствуя себя в опасности от своих соседей, всегда готовятся к защите и озлобляются друг на друга. А чем больше готовится к защите одна сторона и озлобляется за это на своих соседей, тем больше готовятся к защите все остальные и озлобляются друг на друга. Так что теперь все люди, принявшие учение того, кто назвал нас убийцами, все постоянно и преимущественно заняты приготовлениями к убийству и самыми убийствами.

— Что ж, это остроумно, — сказал Вельзевул после недолгого молчания. — Но как же свободные от обмана учёные люди не увидали того, что церковь извратила учение, и не восстановили его?

— А они не могут этого сделать, — самоуверенным голосом сказал, выползая вперёд, матово-чёрный дьявол в мантии, с плоским покатым лбом, безмускульными членами и оттопыренными большими ушами.

— Почему? — строго спросил Вельзевул, недовольный самоуверенным тоном дьявола в мантии.

Не смущаясь окриком Вельзевула, дьявол в мантии не торопясь покойно уселся не на корточки, как другие, а по-восточному, скрестив безмускульные ноги, и начал говорить без запинки тихим, размеренным голосом:

— Не могут они делать этого, оттого что я постоянно отвлекаю их внимание от того, что они могут и что им нужно знать, и направляю его на то, что им не нужно знать и чего они никогда не узнают.

— Как же ты сделал это?

— Делал и делаю я различно по времени, — отвечал дьявол в мантии. — В старину я внушал людям, что самое важное для них — это знать подробности об отношении между собою лиц Троицы, о происхождении Христа, об естествах его, о свойстве Бога и т.п. И они много и длинно рассуждали, доказывали, спорили и сердились. И эти рассуждения так занимали их, что они вовсе не думали о том, как им жить. А не думая о том, как им жить, им не нужно было знать того, что говорил им их учитель о жизни.

Потом, когда они уже так запутались в рассуждениях, что сами перестали понимать то, о чём говорили, я внушал одним, что самое важное для них — это изучить и разъяснить всё то, что написал человек по имени Аристотель, живший тысячи лет тому назад в Греции; другим внушал, что самое важное для них — это найти такой камень, посредством которого можно было бы делать золото, и такой эликсир, который излечивал бы от всех болезней и делал людей бессмертными. И самые умные и ученые из них все свои умственные силы направили на это.

Тем же, которые не интересовались этим, я внушал, что самое важное это знать: Земля ли вертится вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли? И когда они узнали, что Земля вертится, а не Солнце, и определили, сколько миллионов верст от Солнца до Земли, то были очень рады, и с тех пор ещё усерднее изучают до сих пор расстояния от звёзд, хотя они знают, что конца этим расстояниям нет и не может быть, и что самое число звезд бесконечно, и знать им это совсем не нужно. Кроме того, я внушил им ещё и то, что им очень нужно и важно знать, как произошли все звери, все червяки, все растения, все бесконечно малые животные. И хотя им это точно так же совсем не ну нужно знать, и совершенно ясно, что узнать не возможно, потому что животных так же бесконечно много, как и звезд, они на эти и подобные этим исследования явлений материального мира направляют все свои умственные силы и очень удивляются тому, что, чем больше они узнают того, что им не нужно знать, тем больше остаётся не узнанного ими. И хотя очевидно, что, по мере их исследований, область того, что им удалось узнать становится всё шире и шире, предметы исследования всё сложнее в сложнее и самые приобретаемые ими знания всё неприложимее и неприложимее к жизни, это нисколько не смущает их, и они, вполне уверенные в важности своих занятий, продолжают исследовать, проповедовать, писать и печатать и переводить с одного языка на другой все свои большей частью ни на что не пригодные исследования, а если изредка и пригодные, то на потеху меньшинству богатых или на ухудшение положения большинства бедных.

Для того же, чтобы они никогда уже не догадались, что единое нужное для них — это установление законов жизни, которое указанно в учении Христа, я внушаю им, что законов духовной жизни они знать не могут и что всякое религиозное учение, в том числе и учения Христа, есть заблуждение и суеверие, и что узнать о том, как им надо жить, они могут из придуманной мною для них науки, называемой социологией, состоящее в изучении того, как различно дурно жили прежние люди. Так что, вместо того, чтобы им самим, по учению Христа постараться жить лучше, они думают, что им надо будет только изучить жизнь прежних людей, и что они из этого изучения выведут общие законы жизни, и для того, чтобы жить хорошо, им надо будет только сообразоваться в своей жизни с этими выдуманными ими законами.

Для того же, чтобы ещё больше укрепить их в обмане, я внушаю им нечто подобное учению церкви, а именно то, что существует некоторая преемственность знаний, которая называется наукой, в что утверждения этой науки так же непогрешимы, как и утверждения церкви.

А как только те, которые считаются деятелями науки, уверяются в своей непогрешимости, так они, естественно, провозглашают за несомненные истины самые не только ненужные, но и часто нелепые глупости, от которых они, раз сказавши их, уже не могут отречься.

Вот от этого-то я и говорю, что до тех пор, пока я буду внушать им уважение, подобострастие к той науке, которую я выдумал для них, они никогда не поймут того учения, которое чуть было не погубило нас.

Х

— Очень хорошо. Благодарю, — сказал Вельзевул, и лицо его просияло. — Вы стоите награды, и я достойно награжу вас.

— А нас вы забыли, — закричали в несколько голосов остальные разношерстные, маленькие, большие, кривоногие, толстые, худые, дьяволы.

— Вы что делаете? — спросил Вельзевул.

— Я — дьявол технических усовершенствований.

— Я — разделения труда.

— Я — путей сообщения.

— Я — книгопечатания.

— Я — искусства.

— Я — медицины.

— Я — культуры.

— Я — воспитания.

— Я — исправления людей.

— Я — одурманивания.

— Я — благотворительности.

— Я — социализма.

— Я — феминизма, — закричали они все вдруг, теснясь вперёд перед лицом Вельзевула.

— Говорите порознь и коротко, — закричал Вельзевул. — Ты, — обратился он к дьяволу технических усовершенствований. — Что ты делаешь?

— Я внушаю людям, что чем больше они сделают вещей и чем скорее они будут делать их, тем это для них будет лучше. И люди, губя свои жизни для произведения вещей, делают их всё больше и больше, несмотря на то, что вещи эти не нужны тем, которые заставляют их делать, и недоступны тем, которые их делают.

— Хорошо. Ну а ты? — обратился Вельзевул к дьяволу разделения труда.

— Я внушаю людям, что, так как делать вещи можно скорее машинами, чем людьми, то надо людей превратить в машины, и они делают это, и люди, превращённые в машины, ненавидят тех, которые сделали это над ними.

— И это хорошо. Ты? — обратился Вельзевул к дьяволу путей сообщения.

— Я внушаю людям, что для их блага им нужно как можно скорее переезжать с места на место. И люди вместо того, чтобы улучшать свою жизнь каждому на своих местах, проводят большую часть её в переездах с места на место и очень гордятся тем, что они в час могут проехать 50 вёрст и больше.

Вельзевул похвалил и этого. Выступил дьявол книгопечатания. Его дело, как он объяснил, состоит в том, чтобы как можно большему числу людей сообщить все те гадости, которые делаются к пишутся на свете. Дьявол искусства объяснил, что он, под видом утешения и возбуждения возвышенных чувств в людях, потворствует их порокам, изображая их в привлекательном виде.

Дьявол медицины объяснил, что их дело обстоит в том, чтобы внушать людям, что самое важное для них дело — это забота о своём теле. А так как забота о своем теле не имеет конца, то люди, заботящиеся с помощью медицины о своём теле, не только забывают о жизни других людей, но и о своей собственной.

Дьявол культуры объяснил, что внушает людям то, что пользование всеми теми делами, которыми заведуют дьяволы технических усовершенствований, разделения труда, путей сообщения, книгопечатания, искусства, медицины, есть нечто вроде добродетели и что человек, пользующийся всем этим, может быть вполне доволен собой и не стараться быть лучше.

Дьявол воспитания объяснил, что он внушает людям, что они могут, живя дурно и даже не зная того, в чем состоит хорошая жизнь, учить детей хорошей жизни.

Дьявол исправления объяснил, что он учит людей тому, что, будучи сами порочны, они могут исправлять порочных людей.

Дьявол одурманивания сказал, что он научает людей тому, что, вместо того, чтобы избавиться от страданий, производимых дурною жизнью, стараясь жить лучше, им лучше забыться под влиянием одурения вином, табаком, опиумом, морфином.

Дьявол благотворительности сказал, что он, внушая людям то, что, грабя пудами и давая ограбленным золотниками, они добродетельны и не нуждаются в усовершенствовании, — он делает их недоступными к добру.

Дьявол социализма хвастался тем, что, во имя самого высокого общественного устройства жизни, он, кроме вражды сословий, возбуждает ещё и вражду между полами.

— Я — комфорт, я — моды! — кричали и пищали ещё другие дьяволы, подползая к Вельзевулу.

— Неужели вы думаете, что я так стар и глуп, что не понимаю того, что, как скоро учение о жизни ложно, то всё, что могло быть вредно нам, всё становится нам полезным, — закричал Вельзевул и громко расхохотался. — Довольно. Благодарю всех, — и, всплеснув крыльями, он вскочил на ноги. Дьяволы окружили Вельзевула. На одном конце сцепившихся дьяволов был дьявол в пелеринке — изобретатель церкви, на другом конце — дьявол в мантии, изобретатель науки. Дьяволы эти подали друг другу лапы, и круг замкнулся.

И все дьяволы, хохоча, визжа, свистя и порхая, начали, махая и трепля хвостами, кружить и плясать вокруг Вельзевула. Вельзевул же, расправив крылья и трепля ими, плясал в середине, высоко задирая ноги. Вверху же слышались крики, плач, стоны скрежет зубов.

* * *

Мало кто знает, что Лев Николаевич Толстой хорошо был знаком с буддизмом, более того, его идеи ненасилия были во многом следствием того духовного влияния, которое имело на него Учение Будды.

Одно из первых упоминаний об этом встречается в его статье "Так что же нам делать?", в дальнейшем упоминание о буддизме часто встречается в его дневниках. В 1905 году появляется очерк "Будда", вслед за которым писатель планирует написать целую книгу (22 главы!) на эту же тему. И хотя смерть не дала закончить эту работу, писатель успел выпустить несколько переводов буддийских сказаний-джатак и жизнеописание Будды.

Что искал один великий гуманист в Учении другого великого гуманиста, жившего за две с половиной тысячи лет до него? Названия статей-призывов Толстого отвечают сами на этот вопрос: "Тоска о страданиях людей", "Ищи истину", "Проповедь равенства всех", "Сострадание к зверям, вегетарианство" и др.

И сегодня, когда некоторые не в меру ретивые политики и чиновники ратуют о запрете "иностранных" и "нетрадиционных" религий, им нелишне было бы прочесть то, о чем почти сто лет тому назад писал великий классик и понять, что нет духовности "национальной" и "иностранной", а есть лишь духовность и мракобесие.


© rumagic.com

0

5

Айзек Азимов. Они не прилетят

Нарон, представитель умудренной жизнью ригеллианской расы, был
галактическим летописцем в четвертом поколении.
У него было две книги - большая, содержащая перечень многочисленных
разумных рас из всех галактик, и поменьше, куда заносились лишь цивилизации,
достигшие зрелости и мастерства в той степени, которая позволяла им вступить
в Галактическую Федерацию.
Из большой книги были вычеркнуты те расы, которые в силу разных причин
потерпели крушение: невезение, биохимические и биофизические несовершенства
и социальная несправедливость взимала свою дань.
Зато ни один из членов Федерации, внесенных в маленькую книгу, не был
оттуда вычеркнут.
Грузный и неправдоподобно древний Нарон поднял глаза на подошедшего
гонца.
- Нарон! - воскликнул тот. - Единственный Великий...
- Ну-ну, поменьше церемоний. Что такое?
- Еще одна группа организмов достигла зрелости.

- Превосходно. Превосходно. Быстро же они теперь взрослеют, года не
проходит без новичков. Кто это на сей раз?
Гонец назвал код галактики и внутригалактические координаты планеты.
- Да, да, - проговорил Нарон. - Я знаю этот мир.
Гладким почерком вписал он имя планеты в первую книгу и перенес его во
вторую, по традиции использовав то наименование, под которым планета была
известна большей части своих обитателей. Он написал: Earth.
- Эти юные создания поставили рекорд, - сказал он. - Никто другой не
проходил путь от зарождения разума до зрелости с такой быстротой. Надеюсь,
здесь нет ошибки?
- Нет, сэр, - сказал гонец.
- Они получили термоядерную энергию, не так ли?
- Да, сэр.
- Ведь это главный критерий, - Нарон усмехнулся. - Скоро их корабли
начнут разведку пространства и вступят в контакт с Федерацией.
- Дело в том, Единственный Великий, - неохотно проговорил гонец, - что,
по сообщениям Наблюдателей, они еще не проникли в пространство.
- Как? - изумился Нарон. - Так-таки и не проникли? Даже на уровне
космических станций?
- Пока нет, сэр.
- Но если у них есть термоядерная энергия, где они проводят испытания и
мирные взрывы?
- На своей планете, сэр.
Нарон выпрямился во весь свой двадцатифутовый рост и загремел:
- На своей планете?!
- Да, сэр.
Нарон медленно вытащил свой стилос и перечеркнул последнюю запись в
малой книге. Такого прежде не бывало, но ведь Нарон был очень мудр и,
подобно любому другому жителю Галактики, мог видеть неизбежное.
- Глупые ослы, - пробормотал он

Отредактировано 6e3geJIbHuK (2007-10-03 01:25:03)

0


Вы здесь » КУМЫСФОРУМ » Наше творчество » Фантастические рассказы